Александр Петров. Зимовья.

Необозрима сибирская тайга. Но почти все её глухие, богатые зверем пространства, словно невидимой паутиной, поделены на участки охотников-промысловиков. Чаще всего это долины ручьёв, кусочки долин рек или просто распадки, низины между хребтами. И на каждом участке обязательно есть зимовье. Без него никак нельзя, ведь сезон охоты – самое холодное время года, от первой пороши до таяния снегов. Где-то он длится полгода, где-то меньше. И хотя промысловики способны переночевать в тайге при температуре — 40, долго так не выдержишь. Нужны теплота, убежище от пурги и хищного зверя, склад продуктов и пушнины, образно говоря – островок жизни.
Заготовка мягкого золота – трудная и опасная профессия. Кроме искусства добыть зверя, нужно ещё и умение выжить в этих суровых условиях. Да и не каторгой должно это быть, а интересным, любимым делом. Редкий горожанин выдержит такое испытание, даже если ему хватит романтизма и мужества хотя бы на один сезон поменять уютную квартиру на такой экстрим. Обычно это традиционное занятие жителей таёжных деревень.
Промышляют в зимовьях исключительно пушного зверя. Причина понятна: на плечах много мяса из тайги не вынесешь, а каждая шкурка – это приличные денежки. Главный объект охоты — соболь, редко – белка, не упускают и разовых встреч с другими «мехоносцами» — лисой, рысью, куницей, росомахой, а то и с косолапого шкуру спустят.
Успешность охоты очень сильно зависит от участка. Обычно чем дальше от жилья в глубь тайги, тем больше зверя. Вот и выбирай, что тебе нравится – далеко ходить и больше приносить, или меньше добыча, но короче пути-дороги. Это если есть из чего выбирать, обычно самые хорошие участки давно заняты и даже передаются по наследству.
На своих летних маршрутах встречали мы не один десяток зимовьев. Большинство из них устроено примерно одинаково. Я предполагал, что они маленькие, но не думал, что настолько. Обычно это кубик размерами 2 х 2 х 2 метра. Напротив дверей – малюсенькое, с лист писчей бумаги, оконце: и небольшое стекло легче принести, и шатун не пролезет, а зимовья ставят всегда в медвежьих углах. Другие хищники для охотника, если он в домике, не страшны. Разве что тигры в Приморье.
Под окошком столик. С одной стороны от входа (чаще с левой) неширокие нары во всю длину боковой стенки, над ними полка. С другой – самый необходимый в зимовье предмет – железная печка. Чтобы лучше сохраняла тепло, её обкладывают камнями. Впрочем, здесь абсолютно всё необходимо и жизненно важно. Под нарами – склад продовольствия и пушнины, кое-что лежит на полках. Летом «фасад» снаружи часто завешан связками капканов, почти на всех гордо красуется эмблема ВАЗа. Вот и весь дворец. В деревнях и баньки делают побольше.
Рубят зимовье из нетолстых брёвен. Рубили бы из толстых, но просто не хватает сил их таскать. Потолок тоже бревенчатый, иногда в два наката. Это потому, что медведь обычно не стены разбирает, а предпочитает забраться наверх и там хулиганить. Накрывают дерном, а иногда делают маленький чердачок с крышей из коры лиственницы. Встречали домики, стены которых и снаружи обиты корой. Снимают её с толстого живого дерева следующим образом.
Внизу по кольцу пилой прорезают кору до самой древесины. Такой же пропил делается повыше, расстояние между ними может быть до 2,5 метра. Потом разрезают кору по вертикали и «раздевают» дерево. Через год оно высыхает и превра- щается в отличные дрова. При диамет- ре 0,7 метра — а такое дерево всегда можно найти рядом со стройкой — длина развёртки получается равной 2,2 метра. Получается лист 2,5 х 2,2 метра.
Ставят свои убежища промысловики летом, делая для этого специальный рейс. Конечно, некоторые охотхозяйства забрасывают своих людей и их грузы вертолётами. Но это редко, главным образом, в газетах. Суровая реальность другая – добирайся как хочешь. Сколько можно, подъезжают на транспорте – грузовике, тракторе, моторной лодке. Дальше пешком — один или с навьюченной лошадкой. Но и лошадь не везде проходит. Тогда берут столько груза, сколько можно унести в рюкзаке. Печка, труба к ней, несколько гвоздей, пила, топор, лампа с запасом керосина, еда, котелок, ружьё, патроны… Груза всегда набирается запредельное количество. И его нужно нести до сотни, а то и больше, километров. Иногда берут помощника.
А вот зимует в домике всегда один. На первый взгляд это неразумно, даже недопустимо. И дело не только в том, чтобы долгими вечерами было с кем поговорить, разделить хозяйственные хлопоты. Главное – вопросы безопасности. Частенько бывают ситуации, когда не требуется глубокое знание медицины, достаточно пострадавшего просто перевязать, принести в тепло, поить, кормить и этим спасти ему жизнь. Но традиции сильнее логики. Виктор Соловьёв, о котором буду писать дальше, на эту тему рассуждал так:
— Да не нужен мне никто. Во-первых, чем больше народу, тем больше шума, зверь его слышит и уходит с участка. Во вторых, у каждого своя тактика, своё мастерство, свой характер, что-то может не понравиться мне или напарнику. При такой близости за зиму можно стать врагами. А в третьих – за 20 сезонов у меня не было случая, чтобы не справился сам. Когда надеяться не на кого, выкрутишься.
Тем, кто бродит по тайге летом, встретиться с хозяином зимовья удаётся редко, они в это время в посёлках. Повезло нам только три раза.
..Берег озера Шутхулай-Нур, запрятанного в чаше гор Восточного Саяна. Измученные тяжёлой «пешкой» с 40-килограммовыми рюкзаками, мы остановились возле зимовья, у сказочно красивого пляжа с крупным белым песком. Вокруг стена серых скал, рядом из озера широкой лентой с еле заметным течением начинает свой бег Тисса, превращаясь через километр в быструю порожистую реку. По ней мы и собираемся завтра плыть. Избушка не портит эту дикую красоту, а даже наоборот, подчёркивает её. Конечно же, место для зимовья выбрал не угрюмый тип, а таёжный романтик.
Вечереет. Все отдыхают, ждут, когда дежурные кончат готовить ужин.
Вдруг вдали с озера послышался стук мотора, и к нам стала приближаться точка, постепенно превращаясь в моторную лодку. Это показалось чудом. Каким ветром её сюда занесло?
Подъехал коренастый мужик лет сорока. Говорить начал ещё в лодке, и пока не уехал, не замолкал – сразу видно, что человек соскучился по общению.
— Я с того берега увидел дымок и думаю: кого это чёрт принёс к моему зимовью? А это туристы! Я тоже в вашей шайке состою, насильно записали.
— ?
— Да трупы ваши достаю!
— В спасательной группе?
— Какая там спасательная? Доставательная! Пока не утоните, мне делать нечего. А потом пока до Орлика слух дойдёт, пока я на моторке приеду, так и спасать некого. Будете плыть по Оке — увидите на правом берегу скелет байдарки. Это я в прошлом году вытащил вместе с телом утопленника. Байдарку без шкуры поставил как памятник, а труп привёз в Орлик.
— Что сейчас тут делаю? Отдыхаю. Зимой соболюю, а всё лето в посёлке высидеть не могу. Вот и приехал сюда с ружьишком, сетью.
— Сколько соболей за сезон берёшь?
— А вот на этот вопрос ответить лучше, чем мой брат, не могу. А брат отвечает так: ставь ты меня к стенке, наводи на меня Максим, а я тебе хрен скажу сколько. Скажу только, что план выполняю. Тайна это потому, что самого лучшего соболя принимают по 90 рублей, а налево даже средний идёт по 150. Чувствуешь разницу? А план надо выполнить, чтобы всякие льготы были. Яичный порошок дают на сезон, индийский чай, патроны там, капканы. Да и не ругают на собраниях. План зависит от участка, у меня – 50 штук.
Николай бросал косые взгляды на наш импровизированный стол, и мы подумали, что он голоден. Сделать человеку хорошее всегда приятно, но, к удивлению, гость от еды отказался.
— Вы что же, насухую ужинаете? Странные туристы. У нас вашего брата называют спиртоносами. А есть – спасибо, не хочу. Каша хоть у вас с мясом? Да разве тушёнка – это мясо?! Ладно, завтра, если получится, привезу.
Не получилось. Но приятно было поговорить с настоящим соболятником. Вертикально стоящий алюминиевый каркас байдарки в ущелье Орха-Бом мы потом видели.

А вот с Виктором Соловьёвым познакомились очень хорошо. Он – главный охотовед Окинского района Бурятии и один из лучших охотников в округе. Работает вроде как на полставки: в тёплое время года – районный чиновник, а когда выпадает снег, становится промысловиком. Лет ему под 35, живёт в райцентре, посёлке Орлике, прекрасно знает тайгу и все её тайны. Его охотничий участок – самый дальний (100 трудных горных километров в глубь Саян), глухой уголок в верховьях Тиссы, рядом с Монголией и Тувой. И он ухитряется по порожистой реке подниматься туда против течения и спускаться вниз на моторной лодке. Да какой! На деревянной плоскодонке длиной 8 метров. Когда согласился подвезти нас, потребовал двух помощников, функции которых были очень простыми: постоянно двумя совками вычерпывать воду из дырявой посудины, а по первому крику моториста прыгать в воду и спасать лодку от перелома. В прохождении бурных рек мы себя считаем специалистами, но то, что вытворял в порогах Соловьёв, поражало. На своей длинной гаргаре он метался между камнями вверх, вниз, в стороны – и всё только с помощью мотора, шест лежал без дела. В лодке были наши самые тяжёлые грузы, а мы с лёгкими рюкзаками прогулочным шагом шли вдоль реки, вволю наслаждаясь её красотами. Последние 15 километров по озеру Дозор-Нур и тихим плёсам Тисы до своего зимовья он прокатил в лодке всю группу. Но перед этим натерпелись страху.
Подвернулся трактор со знакомым Виктору трактористом, а вернее – знакомый тракторист с трактором. Он сам предложил подвезти пару десятков километров лодку и, естественно, нас, до фермы Буурал-Морито. Загрузили лодку в прицеп, получилась длинная консоль клювом вниз. На всех ямах нос нещадно дрался о камень, и его практически не стало. Мы – в ужасе, а Виктор спокоен: «Починим!». Но и это ещё не всё. Начались многочисленные форсирования Тисы. Естественно, без дорог. Посоветуются тракторист Сергей, он же Сархой, с Соловьёвым: Сюда? – нет, попробуй правее. И трактор идёт в воду. Пока было светло – ничего, вода прозрачная, дно видно. Но когда стемнело, свет фар терялся в черноте воды и мало помогал в определении глубины. В любой момент могли ухнуть в глубокий омут. Однажды так и произошло. Вода, как нам показалось, залила двигатель, и он заглох на середине реки. А дно — гонимая быстрым потоком галька, колёса стали в ней тонуть. Каким-то чудом Сархой всё-таки завёл машину, на мизерной скорости развернулся вниз по течению. Благодаря его опыту выкарабкались из, как казалось, безвыходного положения.
После тракторных страхов стали ремонтировать лодку. Виктор этим искусством владел великолепно. В загашнике нашёлся ремнабор: доски, жесть, гвозди, смола и всё остальное. Ремонтировались на хорошо знакомом уже пляже озера Шутхулай-Нур. Два часа работы, и 11 человек хоть и на дырявой посудине, зато без всяких усилий помчались по озеру. Воду вычерпывали уже не два, а четыре специалиста, озеро пополняли двумя черпаками и двумя мисками. После прыганья по горам такой способ передвижения казался комфортным. Когда шли уже по Тисе, заметили прибитую к дереву фанерку с надписью о том, что в прошлом году до этого места доехал на ЗИЛ-157 Вася Никитин. Вот это да! Ехал-то по льду реки, надёжно сковать которую не может никакой мороз. Просто невероятно, что Вася не попался ни в одну из ловушек, замаскированных снегом и тонким льдом. Одного мастерства управления машиной для этого мало. Нужно умение «читать» ледяную реку, иметь хорошую интуицию, быть любимцем Фортуны и, конечно же, храбрым лихачом. Играл Вася в шофёрскую рулетку, ставил на кон свою жизнь.
Когда Виктор рассказывал о жизни и работе промысловика, слушали, затаив дыхание. Говорил он взвешенно, не спеша, без патетики. Как добираться на участок, как бороться с холодом, голодом, одиночеством, опасностями. В самых общих чертах знали об этом чуть ли не с детства по литературе, фильмам. Но тут был живой рассказ аса, профессионала высокого класса.
Всю зиму промысловики в тайге не проводят. Уходят туда с первой порошей, в конце сентября – начале октября, а на декабрь и январь берут «отпуск». В это время дни короткие, снега глубокие, морозы сильные. Зверь двигается мало, в капкан почти не идёт. А человеку надо отогреться, отдохнуть, сделать кое-что дома. Можно, если любишь, а любят почти все, и погулять. Ведь часть пушнины сдана, денежки получены.
Второй выход на участок в январе — феврале. Опять отшельническая жизнь, блуждание в тайге от рассвета до потёмок. Выходной «берут» только при плохом самочувствии. Заканчивается сезон с таянием снегов, когда следы зверей уже нельзя разобрать.
— Приходилось и при минус 40 ночевать в лесу.. К такому ночлегу готовиться надо долго и тщательно, начать за два часа до темноты. Напилить пару кубометров сушин, хорошо прожечь большой костёр. Потом убрать головешки, вымести угольки, накидать толстый слой лапника. Это будет постель, а рядом разводится основной костёр из брёвен, который надо поддерживать всю ночь.
Нодью Соловьёв не признаёт, это, говорит, баловство для дилетантов.
— Ложишься поближе к огню и пытаешься заснуть. Но уже через несколько минут бок леденеет, надо поворачиваться. Так и вертишься всю ночь, как шампур. Настоящего сна, конечно, нет, но сознание отключается, какое-то время дремлешь. Каждый такой ночлег — прожженная одежда, обувь, магнит тепла затягивает прямо в огонь. Не дай бог, если до рассвета не хватит дров. Трудна и страшна такая ночёвка, но позволяет выжить в адском холоде. Несколько ночей подряд вряд ли выдержишь.
— А как встречи с медведями, другим опасным зверьём?
— С медведями встречался часто, но особых инцидентов с ними не было. Волков здесь мало, видел пару раз. А вот один случай очень интересный.
Было это по чернотропу. Пошёл я в тайгу, и, как обычно, подпёр дверь колком. Способ отработанный: ямочки в земле и в двери, никакой ветер колок не повалит. Возвращаюсь – а он лежит на земле и дверь чуть приоткрыта. Кажется, пустяк, но в тайге пустяки иногда стоят жизни. Подкрался к двери и прикрыл её. «Кто здесь?». В ответ – тишина, человек бы отозвался. Сделал щелку, смотрю. Когда глаз привык, вижу под нарами что-то черное, потом блеснули глаза. Росомаха!
Не любят у нас эту тварь за подлый характер. И продукты крадёт, и соболей в капкане рвёт. Закрыл дверь, сел на крылечко, и, не торопясь, стал делать спецпатрон. Чтобы не портить шкуру, оставил только одну дробину – с двух метров хватит и одной. Прицелился, нажал на курок, но вместо выстрела получился пшик, а дробина, вылетев из ствола, покатилась по полу.
Ошибку понял. Второй патрон сильно запыжевал, на дробинку ещё два пыжа. На этот раз росомаха после выстрела даже не выползла из-под нар…
Зимовье Виктора было конечной точкой лодочной прогулки, дальше – 80 км пешком. Я обратил внимание на его лицо, когда подходили к домику. Вроде не изменилось, но глаза потеплели, словно суровый молчун встретился с любимой. Всё ему здесь знакомо, каждая мелочь сделана своими руками. Да и нам стало уютно, словно пришли домой.
Спали мало. В небе искры, Луна и звёзды, у костра задушевная беседа. Блики огня и ночная тишина уносят мысли далеко и высоко. Не тяготит молчание – оно заполнено приятным волнением души. Наш гид ни разу не был в Европе. Для нас это затёртое слово, знакомое и даже надоевшее пространство. Не верится, что есть люди, которые там не были. Не верится и в то, что до этой Европы 5000 км, что за кругом, освещённом огнём, не наши поля и леса, а горы и тайга…
— Взял бы да съездил летом в Крым. Покупался бы в Чёрном море. Летом время у тебя есть, денег за год соберёшь. По пути посмотришь Москву.
— Не хочу. В тайге мне интересней.
Утром расстаёмся. Виктор на лодке домой, мы – пешком в истоки Енисея. Ещё в Орлике на вопрос, как будем рассчитываться, он ответил, что потом договоримся. Это немного волновало – а вдруг заломит непомерно? И вот время расчёта подошло.
— Дайте буханку хлеба да пару банок тушёнки на обратную дорогу. Если есть лишние, можно немного денег. Удивляетесь? Так я ж не меньше вашего удовольствия получил. А что бензина 200 литров спалил, так я за него не платил.
Расстались очень тепло. Он подробнейше расписал предстоящий нам путь по таёжному бездорожью, хотя те тонкости, которые ему были очевидны, мы уловили далеко не все. Например, тур, у которого надо было свернуть, представлял из себя два положенных друг на друга камешка. Мы, конечно, на такой пустяк не обратили внимания, и это стоило нам десяток лишних километров.

… Ледяной ветер, мокрый снег, брызги, а то и целые вёдра воды в лицо. В таких условиях мы заканчивали сплав по Бий-Хему. Тело и душа мечтали о тепле. В один из таких суровых дней время подходило к обеду. Но по карте было видно, что через десяток километров на правом берегу первая, самая верхняя деревня с настораживающим названием Кресты. Правда, курсивом было дописано забр. Ладно, заброшена так заброшена, но хоть один дом должен же быть в хорошем состоянии. Решили до этих Крестов доплыть и там погреться.
Деревня оказалась в ужасном состоянии. Бывшая улица по пояс заросла несмятой травой. В заросших кустами домах стены покосились, стекол, дверей нет, всюду гниль, из перекошенных окон вытягивают шеи яркие фиолетовые цветы кипрея, а то и кусты. Психика была готова к тому, что за следующим поворотом лежат скелеты. Гнетущая картина.
Но всё же нам повезло. В самом конце деревни стояла избёнка, имевшая жилой вид — с окнами, дверью. Заглянули и поразились: на нарах лежало конское седло, кое-какие вещи. Неужели здесь кто-то живёт?
Печка работала отлично, и скоро тепло забралось под одежду, согрело замёрзшее тело. Дежурные стали варить немудрёную еду, а остальной народ разомлел, растянулся на нарах. Один на грубые доски подстелил коврик, другой – спальник. Глаза стали смыкаться, и стало ясно, что сегодня уже никуда не поплывём.
Вечером послышались шаги, и в дверях появился человек. Первое, что бросилось в глаза – доброе лицо и большая борода. Мы стали извиняться, что без разрешения заняли его обитель, чем смутили его.
— Да какая же она моя? Такая же, как и ваша. Ночуйте на здоровье, а я буду спать на чердаке.
Наши курцы смалили прямо в домике, на них шикнули – может, человек табачного дыма не переносит.
— Курите, курите. Человек имеет право делать то, что хочет. Мне это не мешает.
До сна ещё было далеко, и все, как клещи, впились в свежего собеседника. Да и его интересовала далёкая незнакомая городская жизнь. Беседу вёл степенно, молча обдумывал ответы, частенько рефлексивно поглаживая бороду.
Павел Дмитриевич Балчугов был старовером и потомственным охотником-профессионалом. В верховьях Енисея староверы живут уже более 300 лет, и их вполне можно считать аборигенами. Охота и рыбалка всегда были главным средством существования.
Сюда, в глухомань даже по его понятию, за 100 км вверх по реке от своей деревни, Павел Дмитриевич приехал на недельку половить хариуса. Не столько для промысла, сколько для души, в качестве отдыха.
— Летом отдыхаете?
— Не дают. То подсечки делаем, смолу собираем, то дадут план по ягодам, грибам, то лес сажать, под осень– орех бить, и так всё время.
Воспользовавшись простотой человека, задали шкурный вопрос о заработках.
— На доску почёта повесили, вроде передовиком числюсь. Рублей 250 зарабатываю.
— А другие?
— Да по разному. Есть и по 50, по 100.
— Тувинцы, наверно, побольше? Как вы с ними живёте?
— Да нет, они как раз поменьше, не очень любят работать. Если он простой охотник, так ничего. А если начальник, так тяжело. Очень уж упрямые – как сказал, так и делай. А говорят не всегда правильно, дело знают неважно.
Старовер замолчал. Видно было, что ему трудно решиться говорить дальше.
— В сезон заходить на чужой участок нельзя, зверя можно распугать. Не принято, даже нехорошие люди так не делают. Но в прошлом году человек 10 тувинцев из Кунгуртука в начале сезона прошли по нашим участкам. Стреляли по всему живому, кричали, забирали добычу из капканов и сами капканы, даже сожгли несколько зимовий. Убирайтесь, говорят, отсюда, это наша земля!
Обо всём, даже о плохом, даже об этом диком случае, он говорил мягко, без грубых, тем более бранных слов. Этим резко отличался от любого от нас и вызывал к себе уважение и симпатию. Религия, природа, слабый контакт с «цивилизацией» сохранили этому человеку духовную чистоту.
Взяв в руки топор работы нашего туриста, профессионального кузнеца Алексея, он молча разглядывал его, любуясь формой, аккуратностью и гравюрами на охотничьи темы. Лёша заметил это и с удовольствием подарил его Павлу. Тот неуверенно отказывался, но радостный блеск глаз говорил понятнее слов.
Узнав, что все мы связаны с обработкой металла, спросил, не можем ли сделать специальные широкие охотничьи ножи. Здесь их почти невозможно найти. Один из них, по его рассказам, похож на большой штукатурный мастерок и нужен для «подрезания следа». Объяснил, что это значит. Надо поднять слой снега со следом зверя, поставить в ямку капкан и закрыть его так, чтобы след остался на прежнем месте. Делать это нужно очень аккуратно, чтобы зверь не заметил подвоха.
— А я вам медвежью шкуру пришлю в посылке. Сейчас в деревне шкуры есть, даже у меня, но взяты они не в сезон и будут линять. Через пару месяцев пришлю хорошую, новую, прямо из берлоги.
Один из нас по разведенным пальцам таёжника сделал эскизы ножей и обещал прислать. Но не сделал и не прислал. На наши напоминания сперва говорил, что скоро будут готовы, а потом признался, что потерял эскизы, а размеры не помнит. Мне, например, стало стыдно. Там, в Крестах, неудобно было вмешиваться в его бизнес – ведь речь шла о бесценной для каждого из нас медвежьей шкуре, и из вежливости никто не вмешивался в разговор.
А медвежье мясо у нас было. Неделю назад настругали со свежеубитого агрессивного косолапого, атаковавшего деревню Уш-Бельдир. Охотники забрали только шкуру, а тушу отдали нам. Сказали, что собакам на зиму корм уже заготовили. Голый мишка немного напоминал человека, но мы с Сашей Штеном простым перочинным ножом срезали с него килограммов 40. Саша не мог остановиться, говоря, что в Елисеевском магазине (он учился в Москве) медвежатина стоит очень дорого, а тут бери даром – не хочу.
Гуляш из медвежатины начинали варить вечером, утром добавляли ещё часок. Надо сказать, что более поганого мяса никто из нас не ел. Жёсткое, сколько ни вари, безвкусное, из зубов не выдерешь, хотя медведь по виду не старый. А ведь в столицах полакомиться бифштексами из него можно только в самых шикарных ресторанах. По паре килограммов солонины и мы привезли в Гродно, а у моей жены как раз день рождения. Долго она колдовала над мясом, тушила в автоклаве, специй было больше, чем мяса. Зато с какой гордостью вынесла она деликатес гостям. Они были в восторге: «Медвежатина! Изумительно! Потрясающе! Язык проглотишь!» Попробовал и я – ничего, даже вкусно. Неисповедимы пути господни.
Вечером в домике устроили скромное застолье, решили в честь тёплого ночлега и приятной встречи допить остаток спирта. Еда скромная – сухари, каша, вареная 5 часов медвежатина, остатки сала, приевшийся малосольный хариус. Павел Дмитриевич внёс царский пай – полбуханки круглого хлеба своей выпечки диаметром с полметра и какой-то салат. Наш гость (или хозяин?) спирт не пил и медвежатину не ел. На приглашения скромно отвечал: «Спасибо, не хочу». Что настоящие староверы не пьют, мы слышали, а позже из знаменитой публикации Василия Пескова об отшельниках Лыковых узнали, что есть староверам можно мясо только тех животных, которые с копытом. С лапой – никого, ни медведя, ни даже зайца.
Когда стемнело, вышли на улицу. Красота – сказочная. Лунища слепит, ярко освещает широкую долину и частокол обрамляющих её гор. Млечный путь, в котором можно рассмотреть каждую звёздочку, знакомые и неведомые миры и созвездия смотрят на нашу старушку-Землю из каждой точки неба. Бодрящая прохлада, ветра нет, тишина, — мы одни на волшебной планете. И вдруг вдали, диссонансом этой великой тишине, раздался какой-то техногенный звук – труба со звенящим отливом.
— Молодой ещё, глупый и горячий, такого легко обмануть. Сейчас подманю поближе.
И, приложив ладони ко рту, затрубил. Через минуту ему ответили, но уже гораздо ближе. Больше играть с молодым глупышом не захотели, интереснее было послушать Дмитрича.
— Старый, опытный, сразу отличит рёв настоящего соперника от фокусов человека или медведя, и уйдёт, ни разу не ответив. Этот, наверно, первый год ревёт, голосок ещё тонковат.
Мы стояли, любуясь яркой ночной красотой и пением Саян. Трубные звуки неслись со всех концов. Иногда можно было приблизительно прикинуть, в какой точке соперники сойдутся на бой.
— Маралов здесь много, сейчас самый разгар рёва. Сегодня ночь для охоты очень хорошая – светло, зверя можно увидеть издалека. А самый лучший манок – ствол ружья.
Принесли ружьё. Дмитрич показал, как играть на этой трубе, и каждый попробовал. У кого получалось, у кого нет, но после нашей какофонии волшебная долина замолкла, и, слегка замёрзнув, пошли спать в натопленную избу.
Назавтра продолжили свой путь по широкой реке. Несла она наши катамараны очень быстро. Среди кустов возле воды мелькал силуэт всадника — Павел Дмитриевич тоже возвращался домой. Он помахал нам рукой, мы отсалютовали поднятыми вёслами…

Пройти мимо зимовья, не заглянув в него, невозможно. Это дело рук человеческих прекрасно вписывается в таёжное окружение и кажется таким же естественным, как и всё вокруг: высокие кедры, бегущий рядом прозрачный ручей, массивы серого камня, силуэты гор. Простота, летом — безлюдность и заброшенность создают волнующую горожанина ауру древности, первобытности, когда такое жильё и образ жизни были обычными для наших далёких предков.
Для неудачников, из последних сил бредущих по тайге, зимовья –островки надежды на спасение. Набор того, что ждёт путника в зимовье, знает почти каждый, кто читал книги о Сибири или Аляске. Соль в консервной банке, спички, сигареты, свечка, сухари в мешочке, подвешенном к потолку от мышей, сухие дрова. Теперь на столе увидишь старые газеты, пару журналов. Аптечки очень скромные: аспирин, бинт, йод и частенько король всех таёжных лекарств — медвежий жир. Если тебе что-то надо – бери, если есть лишнее – оставь здесь для кого-то. Никто не знает, сколько жизней спасли эти приюты. Сейчас, видимо, такие случаи редки, но сознание, что в случае беды у тебя есть шанс, даже нам, прекрасно экипированным и, казалось бы гарантированным от всяких бед, было приятным.
Да, казалось бы. Но я ухитрился содрать 15 см мяса и кожи с голени, белая кость ярко сияла на окровавленном фоне. Промыли, наложили шину из твёрдой коры лиственницы, но под ней словно огонь горел. В тот же вечер нашли зимовье, и я рискнул намазать рану медвежьим жиром. Болеть стало меньше, 200 километров до ближайшего медпункта доплыл без плохих последствий. А через пару недель, уже дома, кость затянулась кожей.

Живёт издревле меж людей обычай —
В зимовьи, посреди лесов глухих,
Охотник оставляет чай и спички,
Сухую рыбу с солью для других.

Не знает он, кого застигнет вьюга
В студеном вихре пляшущих снегов,
Но он заочно обретает друга
И слово благодарное его…
В Павлов. (Ж. «Турист», № 8, 1977 г)

Когда смотришь на зимовье, представляешь себе трескучий мороз, завывающую пургу, предрассветные сумерки и человека с ружьём, выходящего в свой трудный ежедневный обход. И невольно думается: а смог бы так Я?
Зимовья, зимовья, приют и крепость таёжного охотника, украшения тайги, поводы для раздумий…

Александр Петров, 6 сентября 2004 г.

2 комментария на «Александр Петров. Зимовья.»

  1. Галина говорит:

    сурово, народ мы такой все как в первобытном веке, в Канаде тоже есть зимовье, но упаковано по лучше нашего, да и природу так не портят строят с материалов строительных, а животных как жаль…

  2. Юрий говорит:

    Прочитал на «одном дыхании»! Очень понравилось! Спасибо Александру.

Добавить комментарий