Александр Петров. Капли доброты.

У спортивного туризма много граней, и одна из них – встречи с местными жителями. Особенно интересны они в глухих, труднодоступных районах, где народ не избалован многолюдьем и частыми контактами, где ещё сохраняются остатки старинных национальных обычаев, культур. В тех пространствах, где господствуют каменные дома, широкие дороги и телевизор, они нещадно выкорчеваны бульдозером меркантильности, безликости, социального расслоения. Все расчёсаны под одну гребёнку.

Для людей из глубинки каждая встреча с новым человеком — событие, событие это и для туриста. По-разному они относятся к нам, бродягам, но в основном – по древним законам гостеприимства. Много раз такие встречи вызывали прилив теплоты не только к собеседнику, а и в целом к региону, его людям. В некоторых случаях и комок к горлу подкатывал.

Такие встречи врезаются в память на всю жизнь.

Тазик абрикосов.

Центр сурового Памира. Непроходимые обрывы и осыпи в верховьях реки Мургаб, резко континентальный климат, отсутствие топлива и даже подходящей почвы для выращивания сельхозкультур не дают возможности людям жить на его берегах. Встретить здесь можно только геологов да нашего брата, бродягу-туриста. И то очень редко, даже не каждый год проходит здесь группа. Но когда река скатилась ниже, поменяла название с Мургаба на Бартанг, она стала милосерднее к людям. Горы всё ещё царапают небо, но на берегах уже появляются дашты — ровные клочки земли и на них маленькие кишлаки. Правда, люди здесь живут на пределе возможностей. Нет ни электричества, ни связи, ни дорог, чтобы завозить, например, продукты. Полная изоляция. Очень остро стоит вопрос с топливом. Кроме дров топить нечем, а корявые деревца да кусты на Памире растут очень медленно. За столетия вблизи от кишлаков всё вырубили, и иногда за охапкой дров приходится идти 5 – 10, а то и больше, трудных горных километров, нести их на собственных плечах. А без дров – смерть: зимой прижимает до — 50° С.

Европеец сбежал бы отсюда немедленно, но памирцы не представляют себе жизни без этих суровых гор. Они для них – дороже всего, они – их Родина.

На первый свой ночлег «в людных местах» остановились возле левобережного кишлака Нисур. Сквозь кипарисы просвечивались домики, фруктовые деревья. У воды – радующий глаз лужок с мягкой зелёной травой, от которой уже отвыкли, ручеёк с кристальной водой. Привлекла и бесхозная коряжка у ручейка, с помощью которой мы хотели сварить кашу да чай.

Подошёл мужчина, видимо, шугнанец по национальности. Шугнанцы — аборигены Памира, которых ещё можно встретить в труднодоступных уголках гор. Выражение лица серьёзное, ни разу не улыбнулся. Мы готовы были к любому приёму. Возможно даже, что он предложит нам отсюда убираться. Поприветствовали друг друга словами, без рукопожатий. Молчим, улыбаемся — ждём, что скажет хозяин. Но мужчина по-прежнему выглядит сурово. Через минуту указал на коряжку и сказал:

— Ето бэры.

Арча

Вот оно что! «Бесхозная» дровина, оказывается, частная собственность, стоит на строгом учёте и подарена нам без всяких просьб. Возможно, он и поговорил бы с нами, но вряд ли его запас русского языка позволял это сделать. Мрачный, нелюдимый на вид человек оказался добрым и щедрым.

Коряжка рубилась плохо, зато горела отлично — долго, жарким пламенем. Это была арча – памирский можжевельник. Растёт медленно, не один век, вырастает до размера небольшого дерева. Древесина обильно пропитана смолой и очень долго не гниёт.

Скоро мы расселись на траве вокруг своего пластикового дастархана и заметили, что подходит ещё один гость. Неужели хочет отведать нашей каши? Угостим с удовольствием.

Но гость оказался… юной красавицей-горянкой, которая принесла нам тазик с абрикосами! Причём слово «красавица» — не литературный штамп, а крик души. Возраст — в самом начале женского расцвета, на глаз европейца лет 17 – 18. Но так как восточные женщины созревают рано, значит, ещё моложе. Тонкий стан, милое лицо, чёрные волосы, чрезвычайно скромна. А уж суровости, которая исходила от мужчины, не было и следа. Скромная улыбка не сходила с лица, хотя было видно, что сильно волнуется. Для неё это большое событие. Вероятнее всего, первый раз в жизни выступает в роли посла от всего кишлака! И одежда на ней праздничная, яркая – девушка все светится, трудно отвести глаза. Молча поставила тазик  в центр «стола», отошла на несколько шагов назад и остановилась, потупив глаза.      Каждому хотелось ей что-то сказать, но что? Пытались вспомнить свои отрывочные знания о пресловутых восточных законах. Можно ли женщине разговаривать с незнакомыми мужчинами? Можно ли ей что-либо подарить? Не хотелось говорить банальности. И в этой растерянности не спросили даже, как девушку зовут.

А она всё стояла и улыбалась. Кто-то сообразил: надо же отдать тазик! А он хорош. Медный, как у нас говорят, а на самом деле латунный. По форме и рисункам на тонких стенках видно, что тазик необычный. Возможно, индийский, и, судя по износу, наверняка старинный.

Такой приём в маленьком бедном кишлаке произвёл на каждого из нас очень сильное впечатление. Вроде и небогатые подарки, но как же они трогали! Ведь мы для них – случайно попавшие сюда люди, пролетающие мимо пылинки. Нет надежд, что ещё когда-либо встретимся и мы отплатим им добром. Это не просто гостеприимство и щедрость, это что-то очень-очень человеческое, большая душевная теплота, взаимовыручка на генном уровне, без которой здесь просто нельзя выжить. Сегодня помог я – завтра помогут мне.

Эти подарки подсознательно внесли свой вклад в наше уважение ко всему памирскому народу.

Как только отдали тазик, девушка пошла домой. Мы проследили, в какой двор, и снарядили туда делегацию. Снабдили её, чем смогли – две банки тушёнки, пёстрый ситцевый мешочек (тара, популярная у туристов) гречки, пачка чая «3 слона». Тушёнку подбирали с нестёртыми этикетками. Вряд ли здесь сохранилась древняя религия  шугнанцев — зороастризм, позволяющая есть мясо любых копытных, в том числе и свинину. Видимо, ислам пришёл и сюда, поэтому выбирали говяжью.

Послов приняли хорошо, но с суровыми лицами. Пустые, хотя и вежливые слова здесь пока не прижились, наносное, что ветер приносит и уносит, не ценится. Женщин при разговоре не было, значит, обычаи исламские. Можно сказать, что разговор не получился, но причина тому уважительная – языковая. Хоть и пригласили хозяева местного толмача, однако и его было трудно понять. А мы  в таджикском темнее ночи. Но всё-таки встреча была тёплой. Просветлённые лица, рукопожатия, короткие проводы за калитку. Теперь у нас есть на Памире незнакомые друзья. Именно на Памире, а не только в кишлаке Нисур. Верим, что так бы нас встретили в любом другом кишлаке.

Таджикский хлеб.

Это было на той же памирской реке Бартанг, только ближе к её устью.

Доплыли, наконец, до настоящей цивилизации — большого кишлака с двумя названиями – Бартанг или Сипондж, который ещё недавно был районным центром. Сюда по берегу реки Бартанг проложена хорошая дорога, есть магазины, школа и всё остальное, что нужно для райцентра. Сам кишлак расположен на правом берегу, а на левом — равнинка, поросшая редкими кустами и деревьями, нечто вроде городского парка. Берега Бартанга здесь соединены романтическим подвесным мостом.

В этом «парке» мы и остановились на ночлег. Народ здесь более цивилизованный, меньше скован древними догматами, и к нам сразу же примчалась стайка пацанов и даже девчонок в возрасте от 3 до 15 лет. Сперва стояли кучкой и о чём-то шептались, как крестьянские дети у Некрасова. Но надолго спокойствия им, конечно, не хватило – стали бегать, играть, не приближаясь к нам. Первые минут  5 все по очереди, в том числе и мелкота, по многу раз кричали «Здравствуйте!» — это им было приятно, но дистанцию не сокращали. Хотя мы приглашали подойти поближе, заводили разговоры. Ходят ли в школу, ловится ли рыба в реке. Наш главный рыбак Миша Трембицкий достал свои коробочки с рыболовными принадлежностями и раздал по крючку. Спокойные, милые дети совершенно нам не мешали. Под их беготню ставили лагерь, варили обед. Дров в виде высохших кустарников здесь было сколько угодно, и они были явно бесхозные, ничьи.


Внезапно дети пропали, хотя было ещё совсем светло. Но вскоре несколько старших появились снова и пошли прямо к нам. Передний прижимал к груди что-то круглое и молча протянул его. Это был таджикский хлеб, который по сути своей является лепёшкой. Лепёшкой его все и называют.

Как всегда, подарок растрогал. Во-первых, оказался совершенно неожиданным: ну ушли детки, и ладно, свидание закончилось. Во-вторых, чтобы сделать нам приятное, дети не поленились подумать, составили план своих действий. Хотя есть подозрение, что сделано это по подсказке взрослых. Но это тоже  нормально, традиции так и должны передаваться. Третья причина банальна — две недели мы грызли сухари, а тут — свежий хлеб, да какой! Настоящий таджикский!  Говорят, что каждый, кто попробовал его хотя бы раз, влюбляется на всю жизнь. И помнят дарившего его.

Пекут лепешки в тандырах – глиняных печах с вертикальной осью, отапливаемых дровами. На горячие стенки лепят тесто в форме лепёшек.

Тандыр

История возникновения такого хлебопечения уходит в глубь веков. Тандыр существует в странах Средней Азии и Ближнего Востока уже несколько тысячелетий. Сейчас, наряду с простейшими, делают красивые изящные тандыры, настоящие произведения искусств, как яйца Фаберже. Говорят, что шашлыки и другие виды мяса, запечённые в тандыре, изумительно вкусны.

Пекут тава-таш

В некоторых домах наряду с тандырами хлеб выпекают на  плоских круглых камнях, называемых «тава таш». Такой хлеб не имеет корок, он очень пышный, пористый и мягкий, как вата. Камень тава таш – разновидность песчаника. На тюркских языках это название означает  «сковородный камень»

И тут Миша не выдержал, отдал детям своё самое дорогое – все коробочки с крючками, грузилами, лесками… «В Гродно куплю другие».

Разорвав лепёшку на 8 равных частей, мы с наслаждением запивали её чаем.

Ай-да Бартанг! От первого твоего кишлака до последнего живут здесь такие хорошие люди.

Щасливои дороги!

При сплаве по населённой местности приходится проплывать под мостами. И каждый раз при этом у тех, кто плывёт, возникает напряжённость. Чего греха таить, бывают при этом неприятности от людей, которые стоят на мосту и смотрят на проплывающих. Тёплые слова от них услышишь не часто, в лучшем случае – вопросы: откуда, куда. А если на мосту стоит возбуждённая стайка юных хулиганов, то могут быть и неприятности.  К сожалению, опасение это основано на неоднократных реальных ситуациях, приходилось даже уворачиваться от солёного дождика…

Вот и сейчас впереди невысокий мост, а на нём целая толпа пацанов. Мост этот — через знаменитую карпатскую реку Черемош, которая в начале мая становится местом паломничества всех туристов-водников СССР. Всё, что мы можем сделать для своей «защиты», это при подплывании сделать грозные лица и остро смотреть в глаза тех, кто сейчас будет над нами. Удалось. Ни плохих слов, ни плохих действий.

Под мостом пару секунд мы в укрытии, после чего  самый опасный момент — выход. Снова поднимаем головы, поворачиваем их назад – и !!! Над перилами лес рук, которые нам приветливо машут. И нестройный хор звонких голосов:

— Щасливои дороги!

Что-то приятное ущипнуло душу, невольно повлажнели глаза. Хорошо, что у водника на порогах лицо почти всегда в каплях воды, природу увлажнения различить трудно. Так же дружно замахали в ответ и мы. Вместо ожидаемых неприятностей получили порцию теплоты. Счастья вам, милые гуцульчики.

Пасхальные яйца.

Пасха в этом году выпала на начало мая и застала нас в походе на Черемоше. Проплыв несколько дней, сделали на правом берегу днёвку. Очень уютное местечко: деревни не видно, кругом лесочки, полянки. Отдыхаем, занимаемся спортом. Соревновались в командном троеборьи – правый  борт плота на левый, 3 на 3. Участвовал каждый, потом результаты «борта» складывали. Кидали через голову тяжёлый камень, прыгали с места. Коронкой стала распиловка ножёвкой бревна   на время. Этот вид спорта придумал Юра Абельский: нечего силы бестолку тратить, пусть от спорта будет польза — дровишки для костра.  К тому же чурки оказались удобными для сидения.

В этой суете неожиданно заметили мальчика лет 7 – 9. Он стоял метрах в 10 и вёл себя весьма подозрительно. На приглашения не реагировал, а когда все отворачивались, подбегал на несколько шагов. Потом назад, затем снова рывок вперёд. Явно хочет что-то у нас стянуть.

Боже, как ужасно выглядел этот мальчик! Лицо чумазое, нестриженый, сопливый. На ногах – большие резиновые сапоги, сверху – пиджак на голом теле, без рубашки. Шмыгает носом, ни слова не говорит, руки держит в карманах.

Положили поближе к нему пачку печенья. «Отвернитесь, ребята, пусть забирает». И он клюнул. Но пробежал мимо печенья, к пеньку возле костра. Положил на него что-то и бросился убегать. Автоматически его кто-то поймал. Когда рассмотрели, что он подкинул, словно ударил гром с чистого неба. Это были два очень красиво раскрашенных пасхальных яйца. Мы не верили своим глазам. Ожидали что угодно, но только не  это.

«Цэ писанки!» — виновато пробормотал парнишка.

Усадили его возле костра, угостили своей кашей, чаем с половиной банки сгущёнки.

Этот щедрый подарок гуцульского ребёнка надолго оставил в душе яркий след, сделал нас чем-то лучше.

Иванко казав

Слияние Белого Черемоша и Чёрного – знаковая точка для туриста-водника. Отсюда начинается знаменитый Черемош,  прославленный когда-то Софией Ратару. Помните:

Котить хвилі наш Черемош,
А куди — не знає,
Помiж гори в свiт широкий
Тече, не вертає

Точка эта имеет очень характерное название – Устерик, а недалеко от неё раскинулось и село Устерик.

Мы сплавлялись по порожистому Белому Черемошу и попали в настоящее наводнение. Сильные ливни подняли воду метра на 2 – 3, и он озверел. Кроме того, что, не переставая, рычал, урчал, плескался, превратился ещё и в настоящий оркестр ударных инструментов. Стоял малиновый звон разной высоты от соударений мелких и средних камней, частенько глухо и утробно ухали тяжёлые валуны, напоминая большие барабаны.

Горная река похватала с берегов всё, что смогла, и тащила это на себе: сучья, брёвна, целые деревья. Плыть было очень опасно. Течение постоянно выталкивало из воды деревья с острообломанными концами сучьев, способные насквозь пробить наш надувной плот. Пару раз река показала и сложный, очень эффектный трюк. Плывущее цельное дерево — с корневой системой, кроной, обглоданной камнями, вдруг упиралось одним концом в дно, становилось на дыбы и с треском и стонами падало в другую сторону, вниз по течению. Стихия завораживала. Глядя на неё, мы восторгались. Два дня сидели на берегу и ждали, когда река позволит плыть. Но отпуска кончались, и пришлось стартовать.

Знали, что в селе Устерик есть магазин и остановились  недалеко от него на большой поляне. Хотели кое-что купить, особенно очень вкусный белый украинский хлеб. Торопились, чтобы успеть в магазин до закрытия.

Не успели расположиться, как на велосипеде подкатил представитель местного населения – 12-летний Иванко. Очень вежливый, воспитанный мальчик. Сперва стоял в сторонке, но после приглашений осмелел. С восторгом посидел на надутом плоту, сфотографировали его в шлеме, с веслом и с сияющими глазами. Доложил, что магазин сегодня закрыт, а продавщица уехала картошку сажать. Кто-то сказал «Жалко», и Иванко вскоре укатил.

Через час увидели знакомый велосипед и две фигуры рядом с ним. Это был, конечно, Иванко, а велосипед вела женщина. На раме восседало что-то, сильно закрученное в тряпки. После общих фраз приветствия женщина, которая говорила на мягком, певучем украинском языке, вдруг поразила нас:

— Іванко казав, шо у вас  істи нема чого. То я вам борщ зварила.

И сняла с рамы это «что-то», которое оказалось большой кастрюлей, из которой ещё шёл парок.

Вот так.  Не понял Иванко, немного сфантазировал. Простое наше сожаление о том, что магазин закрыт, он развил, развернул в соответствии со своим представлением, не спросил даже, есть ли у нас продукты. То-то он так быстро уехал! Рванул, оказывается, спасать нас от голода. И мать такая же. Не стала проверять слова сына, сомневаться в столь необычайной ситуации. Нет бы подумать как современные нормальные люди: какие-то городские бездельники, болтаются тут табунами. Наверняка водки хотели купить…

А она — святая душа, бросилась варить нам борщ.  В городе такая ситуация невозможна. Доброта такой степени стала большой редкостью, это реликт, который сохранился только кое-где в глубинке.

3 комментария на «Александр Петров. Капли доброты.»

  1. Татьяна Дерябина говорит:

    Как образно Вы все описали, Александр, какие верные нашли слова. Проняло до слез. Вспомнила и свои подобные истории на жизненном пути. Спасибо …

  2. Юрий Емельянов говорит:

    Хорошие воспоминания остаются на всю жизнь, плохие — постепенно смазываются, исчезают. В походах бывает всякое, и не всегда встречи бывают приятными. Но именно приятные встречи греют душу, оставляют надежду на лучшее.

    Вот и мы так помним с теплотой одну встречу в маленькой деревушке Выгонощи (Ивацевичский район). Это не безлюдные просторы Сибири, а наша небольшая страна. В 80-е годы были мы в пешем походе по Полесью. Случилось так, что пришли в вышеназванную деревушку аккурат на 9 мая. Глядим ветераны сосенки сажают. Как тут не помочь? Помогли и пошли дальше. Цель у нас была — на Выгонощанское озеро посмотреть. Дошли и уперлись в забор с калиткой и висячим замком. Оказалось — дача Машерова там была. Еле упросили сторожа на минутку к озеру подойти. Разрешил, но чтоб без фотоаппаратов. Правда я дачу все же сфотографировал тогда, когда уже обратно вышли. Вокруг сплошное болото. Дороги дальше нет. Пришлось брести обратно пять километров. Пришли уже в сумерках и присели на минутку у колодца-воды испить. И тут подходит к нам мужичок с соседнего дома и говорит, мол, видел как мы сосенки сажали. И домой к себе зовет на ночлег. Как мы ни отказывались, упросил таки. И накормил, и напоил и про войну много историй рассказал: в войну он пулеметчиком был. В благодарность мы ему дров нарубили и тушенки оставили. Утром распрощались как старые друзья. Наверное, их с женой уже и на свете нет, а добрая память осталась.

  3. Юрий говорит:

    Вспомнил случай.
    Ехал по рабочим делам в одну маленькую деревеньку, затерявшуюся среди лесов Липичанской пущи. На велосипеде. Путь 12 км в одну сторону. Подъезжая к пункту назначения стал дребезжать багажник. Я спешился и обнаружил, что потерялся болт крепления последнего. Зашел я в первый жилой дом, поздоровался с хозяевами, и попросил оставить велосипед у них во дворе пока справлю свои дела. Не хотелось возить велик с собой по всей деревне — уж сильно стучал багажник о крыло на ухабистой проселочной дороге. Хозяин ответил:»Оставляй, никто тут его не возьмет».
    Через час-полтора я вернулся за велосипедом. Его действительно никто не «взял», и более того обнаружил, что багажник починен! Хоть я и не просил об этом хозяина. Постояли, поговорили-познакомились, да и поехал я в обратный путь поблагодарив человека.

    Спасибо Александр за рассказ! Да, есть еще добрые люди в глубинке.

Добавить комментарий