Два товарища.

Мой дед по материнской линии был врачом. Рентгенологом. От звонка до звонка прошел он по фронтам Великой Отечественной войны в должности начальника фронтового госпиталя. Госпиталь фронта находится вдали от линии боевых действий и принимает раненых из армейских госпиталей, тех, которые нуждаются в наиболее сложном лечении.

Угрозу такому тыловому подразделению несла только авиация противника. Поэтому табельный наган деда за 5 лет заржавел настолько, что в 1945-м была проблема его сдать. Но родная солярка и денщик помогли разрешить эту подсудную проблему.

Не знаю даже, умел ли дед этим револьвером пользоваться. Зато другое «оружие» военного врача война приучила его держать в исправности и готовности.

* * *

После войны он получил назначение в Рижский военный госпиталь, где и продолжал работать даже после выхода в отставку как привлеченный гражданский специалист. Офицерам после войны выделили по 1-3 комнаты на виллах рижского Межапарка, оставленных местной буржуазией, удравшей вместе с фашистами. Таким образом, виллы превратились в коммунальные квартиры с общей кухней. Дед жил на улице Либикас.

Это было замечательное место. Рядом, сразу за теннисными кортами трамвайно-троллейбусного треста, было большое Киш-озеро, которое охватывает Ригу с северо-востока и в котором водилась рыба. На его берегах были пляжи, яхт-клуб, и на него выходила тыльная сторона Рижского зоопарка.

Вместе с дедом, тоже от вторжения и до Победы и в том же фронтовом госпитале, прошел войну его заместитель – военный хирург дядя Константин, тезка деда. И он тоже получил жилье в Межапарке, по соседству, и тоже работал в Рижском военном госпитале.

* * *

Я родился и вырос на Урале, в городе Челябинске. Это индустриальный центр, и экологическая обстановка там очень плохая. А самое главное – жрать там нечего было. Россию всегда снабжали продуктами намного хуже, чем братские республики. Поэтому каждое лето родители отправляли меня в Ригу – отъедаться и дышать нормальным воздухом.

Я был не против. В Межапарке у меня тоже были друзья. Мы пропадали на рыбалке, заходили по берегу озера в зоопарк и глазели на зверей, играли в «мой меч – твоя голова с плеч» – огромным штыком от бельгийской винтовки увлеченно рубили высоченную крапиву на пустыре. Когда я чуть-чуть повзрослел, то сам научился плавать, увлекся большим теннисом, яхтами и получил свои первые спортивные разряды именно там, в Риге.

* * *

В тот день в начале августа намечалось какое-то торжество. Погода обещала быть солнечной и безветренной — в самый раз ловить уклейку. Поэтому, чтобы я никуда не удрал, дед загрузил меня поручением залазить на старые яблони в саду их дома и спиливать засохшие ветки. Такой общественно полезный труд мне очень понравился, и время до возвращения деда со службы пролетело незаметно.
Вернулся он со своим фронтовым другом дядей Костей и его женой. Пока женщины соображали нарезку и горячее, мужчины, в том числе и я, решили принять «фронтовых» 100 граммов на закрытой веранде. Поскольку деды были малопьющие, то 100 принимали в 3 приема и закусывали желтыми мягкими сливами из сада, за которыми сбегал я и получил за это сразу целый стакан какого-то вкусного морса.

Между стаканчиками дед виртуозно играл на мандолине «Чардаш» Витторио Монти и «Полет шмеля» Римского-Корсакова – все говорили, что ему нужно было идти учиться не на врача, а на музыканта. Он сам научился; потом создал Рижский оркестр струнных инструментов и долго руководил им. Это было его единственное хобби: домра, мандолина и гитара.

После третьего стаканчика дядя Костя бросил в рот сливу и вдруг стал размахивать руками и мычать. Дед сначала сильно ударил его по спине, потом обнял сзади и несколько раз дернул на себя так, что ноги дяди Кости взлетали в воздух. Но это не помогало. Тогда дед рванул со стола скатерть вместе с посудой и сказал: «Ложись!». От этого я сильно испугался и забился в угол.

Мычать и махать руками дядя Костя перестал, и, пока он ложился на стол боком, дед с молниеносной быстротой выдвинул нижний ящичек серванта, в который мне категорически было запрещено лазить. Оттуда он достал серый цилиндр из потускневшего серебра и с усилием повернул крышку. Цилиндр зашипел, запахло спиртом, и из него появился хромированный складной нож. Теперь я уже знаю, что эта страшная штука называется бистурей. Разбрасывая всякую мелочь, дед выхватил из другого ящичка обрывок шланга, дважды резанул его скальпелем и обмакнул в спирт.

За эти несколько секунд дядя Костя успел разорвать на себе ворот рубашки и чуть-чуть вылезти из нее. Он лег так, что голова и плечи немного свисали со стола. Дед проспиртованной ватой потер его шею, но тут из кухни на грохот посуды прибежали женщины, подняли крик, и жена дяди Кости кинулась к деду забирать скальпель. Он, держа в одной руке скальпель, а в другой – шланг, очень сильно толкнул ее локтем и коротко бросил бабушке: «Уведи!». Потом сделал первый надрез кожи и, не дав пойти капиллярной крови, тут же залил рану спиртом из серого цилиндра. Потом, уже с усилием, повторно рассек скальпелем хрящи, отложил его в сторону и двумя руками начал запихивать в рану шланг.

Когда дед сказал: «Всё!», дядя Костя перевернулся горлом вниз и сделал резкий выдох через эту прорезанную пробку, потом задышал со свистом. Сейчас понимаю, чего ему это стоило – легкие судорожно рвались на вдох, но он все-таки сделал выдох. При первом выдохе вылетело много крови. Потом он протянул деду руку для пожатия, но тот ответил: «Потом», т.к. руки его были заняты.

* * *

Я 55 лет не вспоминал этого эпизода, забыл его начисто. Но сегодня ночью вдруг увидел во сне с точностью цветной фотографии две разбитые трофейные фарфоровые чашечки с яркими сентиментальными пасторальными рисунками, короткие и толстые пальцы деда, придерживающие пробку от выпадания, искрящиеся капельки крови, освещенные ярким лучом солнца, которые падали и падали одна за другой вниз на эти тонкие осколки фарфора и превращались в ярко-красные разлапистые кляксы.

Потом я пулей летел в соседний дом с очень важным заданием, т.к. в доме деда не было телефона.

А дядя Костя, когда выписался из госпиталя, первым делом пришел с большой сумкой и сказал мне с видом заговорщика: «Что-то в горле хрипочить…» Этим он опять очень напугал меня. Теперь-то я знаю, что вторая часть этой фразы – «… надо горло промочить».

Дед достал из того же ящичка серванта теперь уже 2 одинаковых серых цилиндра и встряхнул их по очереди. В одном булькнуло, в другом – нет. Он протянул тот, в котором не булькнуло, дяде Косте и сказал:

– Спирт сам зальешь.
– Так нельзя же дарить колющее и режущее.
– Это не колющее и не режущее, это скальпель…

* * *

Как ни странно, но история повторилась через пару лет. Дядя Костя опять подавился сливой у себя дома, когда был совсем один. Он сделал себе экстренную каникотомию сам перед зеркалом для бритья – пригодился ему подарок из дедушкиного военного арсенала. Значит, прав был дед – скальпель врачам все-таки можно дарить…

6 комментариев на «Два товарища.»

  1. Александр Гладкий говорит:

    Замечательный рассказ о событиях, которые могли закончиться трагически и профессионалах, не давших этому случиться. Держит в напряжении до развязки. Хорошо иногда покопаться в закоулках памяти. 🙂

    • voinovdima говорит:

      Спасибо за похвалу от врача. Я боялся что-то напутать с медицинской точки зрения, т.к. детские воспоминания не слишком надежные.

  2. Юрий Емельянов говорит:

    Вот же судьба — два раза сливой подавиться. Я вот подумал, что другим лучше поаккуратней со сливами — если врача под рукой нет, то кто поможет?

    • voinovdima говорит:

      Подавиться можно не только сливами. Поскольку вы путешествуете вдвоем с супругой, то можете научиться этому сами. Конечно, что бы сделать эту операцию «сам себе» нужно действительно быть хирургом-виртуозом.

      • Юрий Емельянов говорит:

        Не знаю, решился бы я резать горло кому-то, не зная толком, как именно это делать. Можно ведь и зарезать.

  3. Леонид говорит:

    Таких случаев много. Мой прадед умер от обширной ангины. Опухоль перекрыла дыхательные пути. А ведь был необычной силы человек. К сожалению такую операцию может сделать не каждый.

Добавить комментарий